МАЯМИ

Какой противный сладковато-приторный запах! Что-то возле дороги. Похоже труп. Навзничь, раскинув ноги и руки, на спине, в шинели лежала биомасса. Один сапог был сорван. На ноге грязная портянка. Сапоги были грязные, но не очень стоптаны. Были выданы, наверное, солдату недавно. В кармане шинели кисет. Когда-то он был из белого холста. Теперь он был серо-коричневый, с бурым пятном. Это не была кровь. Кисет солдат подмочил, когда ничком упал в воронку во время бомбёжки. В воронке была лужа после осеннего дождя. Потом солдат сушил его и содержимое, положив их на пенёк, под лучи осеннего солнца. Табак можно было выбросить, но жалко. Дефицит. На пенёк выползла и ящерица. Солдат боялся её спугнуть, и они долго смотрели друг другу в глаза. Вместе с кисетом в кармане лежал медальон. Солдат должен был заполнить посмертную записку. Но он был молод. Ему страшно было даже подумать о смерти. Поэтому записку он не написал, а медальон сунул в карман.

Их, нескольких человек, отбившихся от взвода обстрелял "мессер", когда они шли по дороге. Товарищи успели убежать в лес. А ему мешала сбившаяся портянка, которая натирала ногу. Он как раз снял сапог, чтобы перемотать портянку, и тут... Разрывная пуля попала в спину и швырнула его так, что он пролетел несколько метров и упал в кювет навзничь. Смерть была лёгкой. Пуля вошла в спину и вывернула грудь, распоров шинель. В этом кровавом месиве был виден и разорванный карман гимнастёрки. Из него выглядывали красноармейская книжка, комсомольский билет, фотокарточка и письмо, которое незадолго до этого написал солдат, да не успел отдать в полевую почту. Всё это было окровавлено. Но кровь уже подсохла, побурела. И рана, и лицо и руки биомассы были покрыты признаками тления.

Документы были выворочены и разворочены. На бурой от крови фотокарточке можно было узнать сидящую женщину в платочке и рядом стоящего солдата, положившего руку на плечо, наверное, матери. Письмо тоже было бурым, но маленький кусочек всё же был чист, и на нём можно было разобрать странное сочетание букв -  "мая ми...". Наверное, солдат писал "моя милая мама". Но то ли солдат был не очень грамотен, то ли дрожа от утреннего осеннего холода негнущимися пальцами карандашом выводил "моя". И "о" стало похожим на "а".

Над солдатом нагнулась ветка рябины. Красновато бурые листья её медленно опадали на разлагающуюся биомассу. Красные ягоды как крупные кровавые слёзы падали на тело солдата. Лес медленно, но неотвратимо хоронил несостоявшуюся судьбу. Листья падали на лицо. На его широко открытые остекленевшие, и начавшие уже проваливаться, глаза. На его перекошенный в смертном оскале рот. Тихо покрывая труп без вести пропавшего солдата кроваво-бурым саваном. Шла осень 1941 года.

И так, год за годом, разложившуюся и спрессованную биомассу в шинели накрывали осенние листья и пыль из под колёс проезжавших по дороге машин. Так, что и следов от тела солдата не осталось. Место это вошло в черту быстро разрастающегося города. Вокруг строились дома. Дорога стала улицей. Над прахом солдата легла щебёнка. Затем асфальт. И на этом месте, через полвека,  появился бар с дискотекой. На дискотеке плясали ребята и девчонки. Они сосали пиво Хольстен. Некоторые и покрепче. А некоторые были и под "дурью". Они весело дрыгали ногами под залихвацкую песенку  "Айн, цвайн, полицай". Они веселились. Веселились за полночь.

А над баром горела, сияла, пылала неоновая вывеска, освещая кроваво-красным светом пустынные улицы:
 МАЯМИ