*ЧАСТЬ ВТОРАЯ*

-- и только когда вы все отречетесь от меня, я вернусь к вам. Поистине, другими глазами, братья мои, я буду тогда искать утерянных мною; другою любовью я буду тогда любить вас. Заратустра, о дарящей добродетели

После этого Заратустра опять возвратился в горы, в уединение своей пещеры, и избегал людей, ожидая, подобно сеятелю, посеявшему свое семя. Но душа его была полна нетерпения и тоски по тем, кого он любил: ибо еще многое он имел дать им. А это особенно трудно: из любви сжимать отверстую руку и, как дарящий, хранить стыдливость. Так проходили у одинокого месяцы и годы; но мудрость его росла и причиняла ему страдание своей полнотою. Но в одно утро проснулся он еще задолго до зари, долго припоминал что-то, сидя на своем ложе, и наконец заговорил в своем сердце: "Что же так напугало меня во сне, что я проснулся? Разве не ребенок подходил ко мне, несший зеркало? "О Заратустра, -- сказал мне ребенок, -- посмотри на себя в зеркале!" Посмотрев в зеркало, я вскрикнул, и сердце мое содрогнулось: ибо не себя увидел я в нем, а рожу дьявола и язвительную усмешку его. Поистине, слишком хорошо понимаю я знамение снов и предостережение их: мое учение в опасности, сорная трава хочет называться пшеницею! Мои враги стали сильны и исказили образ моего учения, так что мои возлюбленные должны стыдиться даров, что дал я им. Утеряны для меня мои друзья; настал мой час искать утерянных мною!" С этими словами Заратустра вскочил с ложа, но не как испуганный, ищущий воздуха, а скорее как пророк и песнопевец, на которого снизошел дух. С удивлением смотрели на него его орел и его змея: ибо, подобно утренней заре, грядущее счастье легло на лицо его. Что же случилось со мной, звери мои? -- сказал Заратустра. -- Разве я не преобразился? Разве не пришло ко мне блаженство, как бурный вихрь? Безумно мое счастье, и, безумное, будет оно говорить; слишком оно еще юно -- будьте же снисходительны к нему! Я ранен своим счастьем, все страдающие должны быть моими врачами! К моим друзьям могу я вновь спуститься, а также к моим врагам! Заратустра вновь может говорить, и дарить, и расточать свою любовь любимым. Моя нетерпеливая любовь изливается через край в бурных потоках, бежит с высот в долины, на восток и на запад. С молчаливых гор и грозовых туч страдания с шумом спускается моя душа в долины. Слишком долго тосковал я и смотрел вдаль. Слишком долго принадлежал я одиночеству -- так разучился я молчанию. Я всецело сделался устами и шумом ручья, ниспадающего с высоких скал; вниз, в долины, хочу я низринуть мою речь. И пусть низринется поток моей любви туда, где нет пути! Как не найти потоку в конце концов дороги к морю! Правда, есть озеро во мне, отшельническое, себе довлеющее; но поток моей любви мчит его с собою вниз -- к морю! Новыми путями иду я, новая речь приходит ко мне; устал я, подобно всем созидающим, от старых щелкающих языков. Не хочет мой дух больше ходить на истоптанных подошвах. Слишком медленно течет для меня всякая речь -- в твою колесницу я прыгаю, буря! И даже тебя я хочу хлестать своей злобою! Как крик и как ликование, хочу я мчаться по дальним морям, пока не найду я блаженных островов, где замешкались мои друзья,


И мои враги между ними! Как люблю я теперь каждого, к кому могу я говорить! Даже мои враги принадлежат к моему блаженству. И когда я хочу сесть на своего самого дикого коня, мое копье помогает мне всего лучше: оно во всякое время готовый слуга моей ноги -- Копье, что бросаю я в моих врагов! Как благодарю я моих врагов, что я могу наконец метнуть его! Слишком велико было напряжение моей тучи; среди хохота молний хочу я градом осыпать долины. Грозно будет тогда вздыматься моя грудь; грозно, по горам взбушует буря ее -- так придет для нее облегчение. Поистине, как буря, грядет мое счастье и моя свобода! Но мои враги должны думать, что злой дух неистовствует над их головами. Даже вы, друзья мои, испугаетесь моей дикой мудрости и, быть может, убежите от нее вместе с моими врагами. Ах, если бы сумел я пастушеской свирелью обратно привлечь вас! Ах, если бы моя львица мудрость научилась нежно рычать! Многому уже учились мы вместе! Моя дикая мудрость зачала на одиноких горах; на жестких камнях родила она юное, меньшее из чад своих. Теперь, безумная, бегает она по суровой пустыне и ищет, все ищет мягкого дерну -- моя старая дикая мудрость! На мягкий дерн ваших сердец, друзья мои! -- на вашу любовь хотела бы она уложить свое возлюбленное чадо! -- Так говорил Заратустра.

Плоды падают со смоковниц, они сочны и сладки; и пока они падают, сдирается красная кожица их. Я северный ветер для спелых плодов. Так, подобно плодам смоковницы, падают к вам эти наставления, друзья мои; теперь пейте их сок и ешьте их сладкое мясо! Осень вокруг нас, и чистое небо, и время после полудня. Посмотрите, какое обилие вокруг нас! И среди этого преизбытка хорошо смотреть на дальние моря. Некогда говорили: Бог, -- когда смотрели на дальние моря; но теперь учил я вас говорить: сверхчеловек. Бог есть предположение, но я хочу, чтобы ваше предположение простиралось не дальше, чем ваша созидающая воля. Могли бы вы создать Бога? -- Так не говорите же мне о всяких богах! Но вы несомненно могли бы создать сверхчеловека. Быть может, не вы сами, братья мои! Но вы могли бы пересоздать себя в отцов и предков сверхчеловека; и пусть это будет вашим лучшим созданием! Бог есть предположение; но я хочу, чтобы ваше предположение было ограничено рамками мыслимого. Могли бы вы мыслить Бога? -- Но пусть это означает для вас волю к истине, чтобы все превратилось в человечески мыслимое, человечески видимое, человечески чувствуемое! Ваши собственные чувства должны вы продумать до конца! И то, что называли вы миром, должно сперва быть создано вами: ваш разум, ваш образ, ваша воля, ваша любовь должны стать им! И поистине, для вашего блаженства, вы, познающие! И как могли бы вы выносить жизнь без этой надежды, вы, познающие? Вы не должны быть единородны с непостижимым и неразумным. Но я хочу совсем открыть вам свое сердце, друзья мои: если бы существовали боги, как удержался бы я, чтобы не быть богом! Следовательно, нет богов. Правда, я сделал этот вывод; но теперь он выводит меня. Бог есть предположение; но кто испил бы всю муку этого предположения и не умер бы? Неужели нужно у созидающего отнять его веру и у орла его парение в доступной орлам высоте? Бог есть мысль, которая делает все прямое кривым и все, что стоит, вращающимся. Как? Время исчезло бы, и все преходящее оказалось бы только ложью? Мыслить подобное -- это вихрь и вертячка для костей человеческих и тошнота для желудка; поистине, предположить нечто подобное называю я болезнью верчения. Злым и враждебным человеку называю я все это учение о едином, полном, неподвижном, сытом и непреходящем! Все непреходящее есть только символ! И поэты слишком много лгут. -- Но о времени и становлении должны говорить лучшие символы: хвалой должны они быть и оправданием всего, что преходит! Созидать -- это великое избавление от страдания и облегчение жизни. Но чтобы быть созидающим, надо подвергнуться страданиям и многим превращениям. Да, много горького умирания должно быть в вашей жизни, вы, созидающие. Так будьте вы ходатаями и оправдателями всего, что преходит. Чтобы сам созидающий стал новорожденным, -- для этого должен он хотеть быть роженицей и пережить родильные муки. Поистине, через сотни душ шел я своею дорогою, через сотни колыбелей и родильных мук. Уже много раз я прощался, я знаю последние, разбивающие сердце часы. Но так хочет моя созидающая воля, моя судьба. Или, говоря вам откровеннее: такой именно судьбы -- водит моя воля. Все чувствующее страдает во мне и находится в темнице; но моя воля всегда приходит ко мне как освободительница и вестница радости. Воля освобождает: таково истинное учение о воле и свободе -- ему учит вас Заратустра. Не хотеть больше, не ценить больше и не созидать больше! ах, пусть эта великая усталость навсегда останется от меня далекой! Даже в познании чувствую я только радость рождения и радость становления моей воли; и если есть невинность в моем познании, то потому, что есть в нем воля к рождению. Прочь от Бога и богов тянула меня эта воля; и что осталось бы созидать, если бы боги -- существовали! Но всегда к человеку влечет меня сызнова пламенная воля моя к созиданию; так устремляется молот на камень. Ах, люди, в камне дремлет для меня образ, образ моих образов! Ах, он должен дремать в самом твердом, самом безобразном камне! Теперь дико устремляется мой молот на свою тюрьму. От камня летят куски; какое мне дело до этого? Завершить хочу я этот образ: ибо тень подошла ко мне -- самая молчаливая, самая легкая приблизилась ко мне! Красота сверхчеловека приблизилась ко мне, как тень. Ах, братья мои! Что мне теперь -- до богов! Так говорил Заратустра.

Друзья мои! до вашего друга дошли насмешливые слова: "Посмотрите только на Заратустру! Разве не ходит он среди нас, как среди зверей?" Но было бы лучше так сказать: "Познающий ходит среди людей, как среди зверей". Но сам человек называется у познающего: зверь, имеющий красные щеки. Откуда у него это имя? Не потому ли, что слишком часто должен был он стыдиться? О, друзья мои! Так говорит познающий: стыд, стыд, стыд -- вот история человека! И потому благородный предписывает себе не стыдить других: стыд предписывает он себе перед всяким страдающим. Поистине, не люблю я сострадательных, блаженных в своем сострадании: слишком лишены они стыда. Если должен я быть сострадательным, все-таки не хочу я называться им; и если я сострадателен, то только издали. Я люблю скрывать свое лицо и убегаю, прежде чем узнан я; так советую я делать и вам, друзья мои! Пусть моя судьба ведет меня дорогою тех, кто, как вы, всегда свободны от сострадания и с кем я вправе делить надежду, пиршество и мед! Поистине, я делал и то и другое для всех, кто страдает; но мне казалось всегда, что лучше я делал, когда учился больше радоваться. С тех пор как существуют люди, человек слишком мало радовался; лишь это, братья мои, наш первородный грех! И когда мы научимся лучше радоваться, тогда мы тем лучше разучимся причинять другим горе и выдумывать его. Поэтому умываю я руку, помогавшую страдающему, поэтому вытираю я также и душу. Ибо когда я видел страдающего страдающим, я стыдился его из-за стыда его; и когда я помогал ему, я прохаживался безжалостно по гордости его. Большие одолжения порождают не благодарных, а мстительных; и если маленькое благодеяние не забывается, оно обращается в гложущего червя. "Будьте чопорны, когда принимаете что-нибудь! Вознаграждайте дарящего самим фактом того, что вы принимаете!" -- так советую я тем, кому нечем отдарить. Но я из тех, кто дарит: я люблю дарить как друг -- друзьям. Но пусть чужие и бедные сами срывают плоды с моего дерева; это менее стыдит их. Но нищих надо бы совсем уничтожить! Поистине, сердишься, что даешь им, и сердишься, что не даешь им. И заодно с ними грешников и угрызения совести! Верьте мне, друзья мои: угрызения совести учат грызть. Но хуже всего мелкие мысли. Поистине, лучше уж совершить злое, чем подумать мелкое! Хотя вы говорите: "Радость мелкой злобы бережет нас от крупного злого дела", но здесь не следует быть бережливым. Злое дело похоже на нарыв: оно зудит, и чешется, и нарывает, -- оно говорит откровенно. "Гляди, я -- болезнь" -- так говорит злое дело; в этом откровенность его. Но мелкая мысль похожа на грибок: он и ползет, и прячется, и нигде не хочет быть, пока все тело не будет вялым и дряблым от маленьких грибков. Но тому, кто одержим чертом, я так говорю на ухо: "Лучше, чтобы ты вырастил своего черта! Даже для тебя существует еще путь величия!" -- Ах, братья мои! О каждом знают слишком много! И многие делаются для нас прозрачными, но от этого мы не можем еще пройти сквозь них. Трудно жить с людьми, ибо так трудно хранить молчание. И не к тому, кто противен нам, бываем мы больше всего несправедливы, а к тому, до кого нам нет никакого дела. Но если есть у тебя страдающий друг, то будь для страдания его местом отдохновения, но также и жестким ложем, походной кроватью: так будешь ты ему наиболее полезен. И если друг делает тебе что-нибудь дурное, говори ему: "Я прощаю тебе, что ты мне сделал; но если бы ты сделал это себе, -- как мог бы я это простить!" Так говорит всякая великая любовь: она преодолевает даже прощение и жалость. Надо сдерживать свое сердце; стоит только распустить его, и как быстро каждый теряет голову! Ах, где в мире совершалось больше безумия, как не среди сострадательных? И что в мире причиняло больше страдания, как не безумие сострадательных? Горе всем любящим, у которых нет более высокой вершины, чем сострадание их! Так говорил однажды мне дьявол: "Даже у Бога есть свой ад -- это любовь его к людям". И недавно я слышал, как говорил он такие слова: "Бог мертв; из-за сострадания своего к людям умер Бог". -- Итак, я предостерегаю вас от сострадания: оттуда приближается к людям тяжелая туча! Поистине, я знаю толк в приметах грозы! Запомните также и эти слова: всякая великая любовь выше всего своего сострадания: ибо то, что она любит, она еще хочет -- создать! "Себя самого приношу я в жертву любви своей и ближнего своего, подобно себе" -- так надо говорить всем созидающим. Но все созидающие тверды. Так говорил Заратустра.

И однажды Заратустра подал знак своим ученикам и говорил им эти слова: "Вот -- священники; и хотя они также мои враги, но вы проходите мимо них молча, с опущенными мечами! Также и между ними есть герои; многие из них слишком страдали; поэтому они хотят заставить других страдать. Они -- злые враги: нет ничего мстительнее смирения их. И легко оскверняется тот, кто нападает на них. Но моя кровь родственна их крови, и я хочу, чтобы моя кровь была почтена в их крови". -- И когда прошли они мимо, напала скорбь на Заратустру; но недолго боролся он со своею скорбью, затем начал он так говорить: Жаль мне этих священников. Они мне противны; но для меня они еще наименьшее зло, с тех пор как живу я среди людей. Я страдаю и страдал с ними: для меня они -- пленники и клейменые. Тот, кого называют они избавителем, заковал их в оковы: В оковы ложных ценностей и слов безумия! Ах, если бы кто избавил их от их избавителя! К острову думали они некогда пристать, когда море бросало их во все стороны; но он оказался спящим чудовищем! Ложные ценности и слова безумия -- это худшие чудовища для смертных, -- долго дремлет и ждет в них судьба. Но наконец она пробуждается, выслеживает, пожирает и проглатывает все, что строило на ней жилище себе. О, посмотрите же на эти жилища, что построили себе эти священники! Церквами называют они свои благоухающие пещеры. О, этот поддельный свет, этот спертый воздух! Здесь душа не смеет взлететь на высоту свою! Ибо так велит их вера: "На коленях взбирайтесь по лестнице, вы, грешники!" Поистине, предпочитаю я видеть бесстыдного, чем перекошенные глаза стыда и благоговения их! Кто же создал себе эти пещеры и лестницы покаяния? Не были ли ими те, кто хотели спрятаться и стыдились ясного неба? И только тогда, когда ясное небо опять проглянет сквозь разрушенные крыши на траву и пунцовый мак у разрушенных стен, только тогда опять обращу я свое сердце к жилищам этого Бога. Они называли Богом, что противоречило им и причиняло страдание; и поистине, было много героического в их поклонении! И не иначе умели они любить своего Бога, как распяв человека! Как трупы, думали они жить; в черные одежды облекли они свой труп; и даже из их речей слышу я еще зловоние склепов. И кто живет вблизи их, живет вблизи черных прудов, откуда жаба, в сладкой задумчивости, поет свою песню. Лучшие песни должны бы они мне петь, чтобы научился я верить их избавителю: избавленными должны бы выглядеть его ученики! Нагими хотел бы я видеть их: ибо только красота должна проповедовать покаяние. Но кого же убедит эта закутанная печаль! Поистине, сами их избавители не исходили из свободы и седьмого неба свободы! Поистине, сами они никогда не ходили по коврам познания! Из дыр состоял дух этих избавителей; и в каждую дыру поместили они свое безумие, свою затычку, которую они называли Богом. В их сострадании утонул их дух, и, когда они вздувались от сострадания, на поверхности всегда плавало великое безумие. Гневно, с криком гнали они свое стадо по своей тропинке, как будто к будущему ведет только одна тропинка! Поистине, даже эти пастыри принадлежали еще к овцам! У этих пастырей был маленький ум и обширная душа; но, братья мои, какими маленькими странами были до сих пор даже самые обширные души! Знаками крови писали они на пути, по которому они шли, и их безумие учило, что кровью свидетельствуется истина. Но кровь -- самый худший свидетель истины; кровь отравляет самое чистое учение до степени безумия и ненависти сердец. А если кто и идет на огонь из-за своего учения -- что же это доказывает! Поистине, совсем другое дело, когда из собственного горения исходит собственное учение! Душное сердце и холодная голова -- где они встречаются, там возникает ураган, который называют "избавителем". Поистине, были люди более великие и более высокие по рождению, чем те, кого народ называет избавителями, эти увлекающие все за собой ураганы! И еще от более великих, чем были все избавители, должны вы, братья мои, избавиться, если хотите вы найти путь к свободе! Никогда еще не было сверхчеловека! Нагими видел я обоих, самого большого и самого маленького человека. Еще слишком похожи они друг на друга. Поистине, даже самого великого из них находил я слишком человеческим! -- Так говорил Заратустра.

Громом и небесным огнем надо говорить к сонливым и сонным чувствам. Но голос красоты говорит тихо: он вкрадывается только в самые чуткие души. Тихо вздрагивал и смеялся сегодня мой гербовый щит: это священный смех и трепет красоты. Над вами, вы, добродетельные, смеялась сегодня моя красота. И до меня доносился ее голос: "Они хотят еще -- чтобы им заплатили!" Вы еще хотите, чтобы вам заплатили, вы, добродетельные! Хотите получить плату за добродетель, небо за землю, вечность за ваше сегодня? И теперь негодуете вы на меня, ибо учу я, что нет воздаятеля? И поистине, я не учу даже, что добродетель сама себе награда. Ах, вот мое горе: в основу вещей коварно волгали награду и наказание -- и даже в основу ваших душ, вы, добродетельные! Но, подобно клыку вепря, должно мое слово бороздить основу вашей души; плугом хочу я называться для вас. Все сокровенное вашей основы должно выйти на свет; и когда вы будете лежать на солнце, взрытые и изломанные, отделится ваша ложь от вашей истины. Ибо вот ваша истина: вы слишком чистоплотны для грязи таких слов, как мщение, наказание, награда и возмездие. Вы любите вашу добродетель, как мать любит свое дитя; но когда же слыхано было, чтобы мать хотела платы за свою любовь? Ваша добродетель -- это самое дорогое ваше Само. В вас есть жажда кольца; чтобы снова достичь самого себя, для этого вертится и крутится каждое кольцо. И каждое дело вашей добродетели похоже на гаснущую звезду: ее свет всегда находится еще в пути и блуждая -- и когда же не будет он больше в пути? Так и свет вашей добродетели находится еще в пути, даже когда дело свершено уже. Пусть оно будет даже забыто и мертво: луч его света жив еще и блуждает. Пусть ваша добродетель будет вашим Само, а не чем-то посторонним, кожей, покровом -- вот истина из основы вашей души, вы, добродетельные! Но есть, конечно, и такие, для которых добродетель представляется корчей под ударом бича; и вы слишком много наслышались вопля их! Есть и другие, называющие добродетелью ленивое состояние своих пороков; и протягивают конечности их ненависть и их зависть, просыпается также их "справедливость" и трет свои заспанные глаза. Есть и такие, которых тянет вниз: их демоны тянут их. Но чем ниже они опускаются, тем ярче горят их глаза и вожделение их к своему Богу. Ах, и такой крик достигал ваших ушей, вы, добродетельные: "Что не я, то для меня Бог и добродетель!" Есть и такие, что с трудом двигаются и скрипят, как телеги, везущие камни в долину: они говорят много о достоинстве и добродетели -- свою узду называют они добродетелью! Есть и такие, что подобны часам с ежедневным заводом; они делают свой тик-так и хотят, чтобы тик-так назывался -- добродетелью. Поистине, они забавляют меня: где бы я ни находил такие часы, я завожу их своей насмешкой; и они должны еще пошипеть мне! Другие гордятся своей горстью справедливости и во имя ее совершают преступление против всего -- так что мир тонет в их несправедливости. Ах, как дурно звучит слово "добродетель" в их устах! И когда они говорят: "Мы правы вместе", всегда это звучит как: "Мы правы в мести!" Своею добродетелью хотят они выцарапать глаза своим врагам; и они возносятся только для того, чтобы унизить других. Но опять есть и такие, что сидят в своем болоте и так говорят из тростника: "Добродетель -- это значит сидеть смирно в болоте. Мы никого не кусаем и избегаем тех, кто хочет укусить; и во всем мы держимся мнения, навязанного нам". Опять-таки есть и такие, что любят жесты и думают: добродетель -- это род жестов. Их колени всегда преклоняются, а их руки восхваляют добродетель, но сердце их ничего не знает о ней. Но есть и такие, что считают за добродетель сказать: "Добродетель необходима"; но в душе они верят только в необходимость полиции. И многие, кто не могут видеть высокого в людях, называют добродетелью, когда слишком близко видят низкое их; так, называют они добродетелью свой дурной глаз. Одни хотят поучаться и стать на путь истинный и называют его добродетелью; а другие хотят от всего отказаться -- и называют это также добродетелью. И таким образом, почти все верят, что участвуют в добродетели; и все хотят по меньшей мере быть знатоками в "добре" и "зле". Но не для того пришел Заратустра, чтобы сказать всем этим лжецам и глупцам: "Что знаете вы о добродетели! Что могли бы вы знать о ней!" -- Но чтобы устали вы, друзья мои, от старых слов, которым научились вы от глупцов и лжецов; Чтобы устали от слов "награда", "возмездие", "наказание", "месть в справедливости"; Чтобы устали говорить: "Такой-то поступок хорош, ибо он бескорыстен". Ах, друзья мои! Пусть ваше Само отразится в поступке, как мать отражается в ребенке, -- таково должно быть ваше слово о добродетели! Поистине, я отнял у вас сотню слов и самые дорогие погремушки вашей добродетели; и теперь вы сердитесь на меня, как сердятся дети. Они играли у моря -- вдруг пришла волна и смыла у них в пучину их игрушку: теперь плачут они. Но та же волна должна принести им новые игрушки и рассыпать перед ними новые пестрые раковины! Так будут они утешены; и подобно им, и вы, друзья мои, получите свое утешение -- и новые пестрые раковины! Так говорил Заратустра.

Жизнь есть родник радости; но всюду, где пьет отребье, все родники бывают отравлены. Все чистое люблю я; но я не могу видеть морд с оскаленными зубами и жажду нечистых. Они бросали свой взор в глубь родника; и вот мне светится из родника их мерзкая улыбка. Священную воду отравили они своею похотью; и когда они свои грязные сны называли радостью, отравляли они еще и слова. Негодует пламя, когда они свои отсыревшие сердца кладут на огонь; сам дух кипит и дымится, когда отребье приближается к огню. Приторным и гнилым становится плод в их руках: взор их подтачивает корень и делает сухим валежником плодовое дерево. И многие, кто отвернулись от жизни, отвернулись только от отребья: они не хотели делить с отребьем ни источника, ни пламени, ни плода. И многие, кто уходили в пустыню и вместе с хищными зверями терпели жажду, не хотели только сидеть у водоема вместе с грязными погонщиками верблюдов. И многие приходившие опустошением и градом на все хлебные поля хотели только просунуть свою ногу в пасть отребья и таким образом заткнуть ему глотку. И знать, что для самой жизни нужны вражда и смерть и кресты мучеников, -- это не есть еще тот кусок, которым давился я больше всего: Но некогда я спрашивал и почти давился своим вопросом: как? неужели для жизни нужно отребье? Нужны отравленные источники, зловонные огни, грязные сны и черви в хлебе жизни? Не моя ненависть, а мое отвращение пожирало жадно мою жизнь! Ах, я часто утомлялся умом, когда я даже отребье находил остроумным! И от господствующих отвернулся я, когда увидел, что они теперь называют господством: барышничать и торговаться из-за власти -- с отребьем! Среди народов жил я, иноязычный, заткнув уши, чтобы их язык барышничества и их торговля из-за власти оставались мне чуждыми. И, зажав нос, шел я, негодующий, через все вчера и сегодня: поистине, дурно пахнут пишущим отребьем все вчера и сегодня! Как калека, ставший глухим, слепым и немым, так жил я долго, чтобы не жить вместе с властвующим, пишущим и веселящимся отребьем. С трудом, осторожно поднимался мои дух по лестнице; крохи радости были усладой ему; опираясь на посох, текла жизнь для слепца. Что же случилось со мной? Как избавился я от отвращения? Кто омолодил мой взор? Как вознесся я на высоту, где отребье не сидит уже у источника? Разве не само мое отвращение создало мне крылья и силы, угадавшие источник? Поистине, я должен был взлететь на самую высь, чтобы вновь обрести родник радости! О, я нашел его, братья мои! Здесь, на самой выси, бьет для меня родник радости! И существует же жизнь, от которой не пьет отребье вместе со мной! Слишком стремительно течешь ты для меня, источник радости! И часто опустошаешь ты кубок, желая наполнить его! И мне надо еще научиться более скромно приближаться к тебе: еще слишком стремительно бьется мое сердце навстречу тебе: Мое сердце, где горит мое лето, короткое, знойное, грустное и чрезмерно блаженное, -- как жаждет мое лето-сердце твоей прохлады! Миновала медлительная печаль моей весны! Миновала злоба моих снежных хлопьев в июне! Летом сделался я всецело, и полуднем лета! Летом в самой выси, с холодными источниками и блаженной тишиной -- о, придите, друзья мои, чтобы тишина стала еще блаженней! Ибо это -- наша высь и наша родина: слишком высоко и круто живем мы здесь для всех нечистых и для жажды их. Бросьте же, друзья, свой чистый взор в родник моей радости! Разве помутится он? Он улыбнется в ответ вам своей чистотою. На дереве будущего вьем мы свое гнездо; орлы должны в своих клювах приносить пищу нам, одиноким! Поистине, не ту пищу, которую могли бы вкушать и нечистые! Им казалось бы, что они пожирают огонь, и они обожгли бы себе глотки! Поистине, мы не готовим здесь жилища для нечистых! Ледяной пещерой было бы наше счастье для тела и духа их. И, подобно могучим ветрам, хотим мы жить над ними, соседи орлам, соседи снегу, соседи солнцу -- так живут могучие ветры. И, подобно ветру, хочу я когда-нибудь еще подуть среди них и своим духом отнять дыхание у духа их -- так хочет мое будущее. Поистине, могучий ветер Заратустра для всех низин; и такой совет дает он своим врагам и всем, кто плюет и харкает: "Остерегайтесь харкать против ветра!" Так говорил Заратустра.

Взгляни, вот яма тарантула! Не хочешь ли ты посмотреть на него самого? Вот висит его сеть -- тронь, чтобы она задрожала. Вот идет он добровольно: здравствуй, тарантул! Черным сидит на твоей спине твой треугольник и примета; и я знаю также, что сидит в твоей душе. Мщение сидит в твоей душе: куда ты укусишь, там вырастает черный струп; мщением заставляет твой яд кружиться душу! Так говорю я вам в символе, вы, проповедники равенства, заставляющие кружиться души! Тарантулы вы для меня и скрытые мстители! Но я выведу ваши притоны на свет; поэтому и смеюсь я вам в лицо своим смехом высоты. Поэтому и рву я вашу сеть, чтобы ярость ваша выманила вас из вашей пещеры лжи и чтобы месть ваша выскочила из-за вашего слова "справедливость". Ибо, да будет человек избавлен от мести -- вот для меня мост, ведущий к высшей надежде, и радужное небо после долгих гроз. Но другого, конечно, хотят тарантулы. "По-нашему, справедливость будет именно в том, чтобы мир был полон грозами нашего мщения" -- так говорят они между собою. "Мщению и позору хотим мы предать всех, кто не подобен нам" -- так клянутся сердца тарантулов. И еще: "Воля к равенству -- вот что должно стать отныне именем для добродетели; и против всего власть имущего поднимаем мы свой крик!" Проповедники равенства! Бессильное безумие тирана вопиет в вас о "равенстве": так скрывается ваше сокровенное желание тирании за словами о добродетели! Истосковавшийся мрак, скрытая зависть, быть может, мрак и зависть ваших отцов -- вот что прорывается в вас безумным пламенем мести. То, о чем молчал отец, начинает говорить в сыне; и часто находил я в сыне обнаженную тайну отца. На вдохновенных похожи они; но не сердце вдохновляет их -- а месть. И если они становятся утонченными и холодными, это не ум, а зависть делает их утонченными и холодными. Их зависть приводит их даже на путь мыслителей; и в том отличительная черта их зависти, что всегда идут они слишком далеко; так что их усталость должна в конце концов засыпать на снегу. В каждой жалобе их звучит мщение, в каждой похвале их есть желание причинить страдание; и быть судьями кажется им блаженством. Но я советую вам, друзья мои: не доверяйте никому, в ком сильно стремление наказывать! Это -- народ плохого сорта и происхождения; на их лицах виден палач и ищейка. Не доверяйте всем тем, кто много говорят о своей справедливости! Поистине, их душам недостает не одного только меду. И если они сами себя называют "добрыми и праведными", не забывайте, что им недостает только -- власти, чтобы стать фарисеями! Друзья мои, я не хочу, чтобы меня смешивали или ставили наравне с ними. Есть такие, что проповедуют мое учение о жизни -- и в то же время они проповедники равенства и тарантулы. Они говорят в пользу жизни, эти ядовитые пауки, хотя они сидят в своих пещерах, отвернувшись от жизни: ибо этим они хотят причинять страдание. Этим они хотят причинять страдание всем, у кого теперь власть: ибо у этих преобладает еще проповедь смерти. Будь иначе, и тарантулы учили бы иначе: ибо они некогда были худшими клеветниками на мир и сожигателями еретиков. Я не хочу, чтобы меня смешивали или ставили наравне с этими проповедниками равенства. Ибо так говорит ко мне справедливость: "люди не равны". И они не должны быть равны! Чем была бы моя любовь к сверхчеловеку, если бы я говорил иначе? Пусть по тысяче мостов и тропинок стремятся они к будущему и пусть между ними будет все больше войны и неравенства: так заставляет меня говорить моя великая любовь! Изобретателями образов и призраков должны они стать во время вражды своей, и этими образами и призраками должны они сразиться в последней борьбе! Добрый и злой, богатый и бедный, высокий и низкий, и все имена ценностей: все должно быть оружием и кричащим символом и указывать, что жизнь должна всегда сызнова преодолевать самое себя! Ввысь хочет она воздвигаться с помощью столбов и ступеней, сама жизнь: дальние горизонты хочет она изведать и смотреть на блаженные красоты, -- для этого ей нужна высота! И так как ей нужна высота, то ей нужны ступени и противоречия ступеней и поднимающихся по ним! Подниматься хочет жизнь и, поднимаясь, преодолевать себя. И посмотрите, друзья мои! Здесь, где пещера тарантула, высятся развалины древнего храма, -- посмотрите на них просветленными глазами! Поистине, тот, кто некогда здесь, в камне, воздвигал свои мысли вверх, знал о тайне всякой жизни наравне с мудрейшим из людей! Что даже в красоте есть борьба, и неравенство, и война, и власть, и чрезмерная власть, -- этому учит он нас здесь с помощью самого ясного символа. Как божественно преломляются здесь, в борьбе, своды и дуги; как светом и тенью они устремляются друг против друга, божественно стремительные, -- Так же уверенно и прекрасно будем врагами и мы, друзья мои! Божественно устремимся мы друг против друга! -- Горе! Тут укусил меня самого тарантул, мой старый враг! Божественно уверенно и прекрасно укусил он меня в палец! "Должны быть наказание и справедливость -- так думает он, -- ведь недаром же ему петь здесь гимны в честь вражды!" Да, он отомстил за себя! И, горе! теперь мщением заставит он кружиться и мою душу! Но чтобы не стал я кружиться, друзья мои, привяжите меня покрепче к этому столбу! Уж лучше хочу я быть столпником, чем вихрем мщения! Поистине, не вихрь и не смерч Заратустра; а если он и танцор, то никак не танцор тарантеллы! -- Так говорил Заратустра.

Народу служили вы и народному суеверию, вы все, прославленные мудрецы! -- а не истине! И потому только платили вам дань уважения. И потому только выносили ваше неверие, что оно было остроумным окольным путем к народу. Так предоставляет господин волю своим рабам и еще потешается над их своеволием. Но кто же ненавистен народу, как волк собакам, -- свободный ум, враг цепей, кто не молится и живет в лесах. Выгнать его из его убежища -- это называлось всегда у народа "чувством справедливости"; на него он все еще натравливает своих самых кусачих собак. "Истина существует: ибо существует народ! Горе, горе ищущему!" -- так велось исстари. Своему народу хотели вы дать оправдание в его поклонении; это называли вы "волею к истине", вы, прославленные мудрецы! И ваше сердце всегда говорило себе: "Из народа вышел я, оттуда же низошел на меня голос Бога". Упрямые и смышленые, как ослы, вы всегда были ходатаями за народ. И многие властители, желавшие ладить с народом, впрягали впереди своих коней -- осленка, какого-нибудь прославленного мудреца. А теперь, прославленные мудрецы, хотелось бы мне, чтобы вы наконец совсем сбросили с себя шкуру льва! Пеструю шкуру хищного зверя и космы исследующего, ищущею и завоевывающего! Ах, чтобы научился я верить в вашу "правдивость", вам надо сперва отказаться от вашей воли к поклонению. Правдивым называю я того, кто идет в пустыни, где нет богов, и разбивает свое сердце, готовое поклониться. На желтом песке, палимый солнцем, украдкой смотрит он с жадностью на богатые источниками острова, где все живущее отдыхает под тенью деревьев. Но его жажда не может заставить его сделаться похожим на этих довольных: ибо, где есть оазисы, там есть и идолы. Быть голодным, сильным, одиноким и безбожным -- так хочет воля льва. Быть свободным от счастья рабов, избавленных от богов и поклонения им, бесстрашным и наводящим страх, великим и одиноким, -- такова воля правдивого. В пустыне жили исконно правдивые, свободные умы, как господа пустыни; но в городах живут хорошо откормленные, прославленные мудрецы -- вьючные животные. Ибо всегда тянут они, как ослы, -- телегу народа! За это не сержусь я на них; но слугами остаются они для меня и людьми запряженными, даже если сбруя их сверкает золотом. И часто бывали они хорошими слугами, достойными награды. Ибо так говорит добродетель: "Если должен ты быть слугою, ищи того, кому твоя служба всего полезнее!" "Дух и добродетель твоего господина должны расти благодаря тому, что ты его слуга, -- так будешь ты расти и сам вместе с его духом и его добродетелью!" И поистине, вы, прославленные мудрецы, вы, слуги народа! Вы сами росли вместе с духом и добродетелью народа -- а народ через вас! К вашей чести говорю я это! Но народом остаетесь вы для меня даже в своих добродетелях, близоруким народом, -- который не знает, что такое дух! Дух есть жизнь, которая сама врезается в жизнь: своим собственным страданием увеличивает она собственное знание, знали ли вы уже это? И счастье духа в том, чтобы помазанным быть и освященным быть слезами на заклание, -- знали ли вы уже это? И слепота слепого, и его искание ощупью свидетельствуют о силе солнца, на которое глядел он, -- знали ли вы уже это? С помощью гор должен учиться строить познающий! Мало того, что дух двигает горами, -- знали ли вы уже это? Вы знаете только искры духа -- но вы не видите наковальни, каковой является он, и жестокости его молота! Поистине, вы не знаете гордости духа! Но еще менее перенесли бы вы скромность духа, если бы когда-нибудь захотела она говорить! И никогда еще не могли вы ввергнуть свой дух в заснеженную яму: вы недостаточно горячи для этого! Оттого и не знаете вы восторгов его холода. Но во всем обходитесь вы, по-моему, слишком запросто с духом; и из мудрости делали вы часто богадельню и больницу для плохих поэтов. Вы не орлы -- оттого и не испытывали вы счастья в испуге духа. И кто не птица, не должен парить над пропастью. Вы кажетесь мне теплыми; но холодом веет от всякого глубокого познания. Холодны, как лед, самые глубокие источники духа: услада для горячих рук и для тех, кто не покладает рук. Вот стоите вы, чтимые, строгие, с прямыми спинами, вы, прославленные мудрецы! -- вами не движет могучий ветер и сильная воля. Видели ли вы когда-нибудь парус на море, округленный, надутый ветром и дрожащий от бури? Подобно парусу, дрожащему от бури духа, проходит по морю моя мудрость -- моя дикая мудрость! Но вы, слуги народа, вы, прославленные мудрецы, -- как могли бы вы идти со мною! -- Так говорил Заратустра.